Монолог в тишине У чернил, которыми подписывают приказы о ликвидации, резкий, въедливый запах. Они пахнут железным купоросом и пережжённой олифой. В Пост-военном бюро мы используем именно такие — этот состав не выцветает в архивах десятилетиями. Государство очень любит забывать то, что ему неудобно помнить, но архивы моего Департамента обязаны хранить точность. Мой пост называется сухо: Директор Первого Департамента P.W.A.B. В моем подчинении три тысячи исполнителей, аналитики, две закрытые лаборатории в пригороде и монополия на исполнение приговоров, о которых никогда не напишут в газетах. Граждане Иллирии уверены, что миром правят короли — Кай Киске или Лео Уайтфэнг. Это удобная вера для тех, кому нужно спокойно спать по ночам. Короли пишут законы, но законы работают только до тех пор, пока те, кто их нарушает, исчезают тише, чем успеют подать дурной пример остальным. Это моя работа. Для ведомственных документов я — руководитель высшей категории ранга и надёжности. Для редких выживших ветеранов Синдиката — сука, которая сдала организацию и перебила тех, кто её вырастил. И то, и другое — чистая правда. Когда ты сидишь в кабинете, где толщина стен исключает любые звуки с улицы, ты начинаешь по-другому измерять вещи. Например, свободу. Люди часто путают её со вседозволенностью или властью. Для меня свобода всегда была куда проще — это когда в твоей голове наконец-то становится тихо. Когда там нет чужих голосов, чужих приказов и чужой воли. У меня такой свободы не было никогда. Я слишком хорошо помню голод. Тот самый, от которого кожа на ладонях сереет и трескается от мороза, а кости в суставах начинают ныть при каждом шаге. После Крестовых походов на просторах бывшей России таких, как я, были тысячи. Мы копошились на руинах, как брошенные щенки. Когда вербовщики Синдиката нашли меня в вентиляционной шахте замерзающего Сектора №4, они не спасали ребёнка. Им нужен был материал. Сухой, выносливый, лишённый привязанностей расходный материал, у которого не осталось никого в этом мире. Когда я перечитываю современные учебники истории Иллирии, меня умиляет терминология. Там пишут: «Орден был вынужден оптимизировать линию фронта». На языке семилетнего ребенка, находившегося внутри этой оптимизации, это означало вполне конкретные вещи. Моя родная деревня находилась на заснеженных равнинах бывшей России и по ведомственным картам Ордена была обозначена как Сектор №4. У нас не было оборонных заводов, только узловая железнодорожная станция в тайге, которую Гиры вывели из строя в первые же месяцы Походов, и стремительно замерзающие жилые кварталы. Мы были обузой. Я помню день, когда логика «Полезной площади» вступила в силу для нас. Это была середина осени, когда температура уже упала ниже нуля… Через трое суток защитный купол над городом окончательно угас, запасы иссякли, и в покрытую инеем деревушку зашли Гиры нижнего порядка — разведывательные особи, которые не тратили энергию на термические удары, а просто методично зачищали подвалы, где люди пытались согреться. Мои родители погибли в первые двадцать минут, когда обрушился наш перекрывающий этаж. Я выжила только потому, что упала в нишу, куда не смогло протиснуться массивное предплечье биомеханической твари. Я просидела в этой каменной коробке около четырех дней, греясь о трубы, в которых еще оставалась теплая вода, и ведя подсчет звуков снаружи. Аналитический склад ума, который сейчас помогает мне управлять Департаментом P.W.A.B., сформировался именно тогда. Я не плакала — слезы приводили к потере влаги, а питьевой воды у меня не было, только чистый снег, надуваемый через вентиляционную решетку. Я фиксировала закономерности: тяжелая поступь Гиров стихала к полудню, когда они уходили на охлаждение реакторов, и возобновлялась к сумеркам. Когда вербовщики Синдиката нашли меня, они не спасали ребенка. Они проводили аудит территории. Их поисковые отряды шли по следам Ордена сквозь бураны и собирали то, что рыцари бросили — жизнеспособный человеческий материал. Изголодавшийся, обмороженный, лишенный привязанностей, мотивированный исключительно инстинктом выживания. Старший группы измерил длину моих конечностей, проверил реакцию зрачков на свет и бросил мне галетный сухарь. Я не почувствовала к нему благодарности. Орден вычеркнул меня из списка живых на этих бескрайних снежных пустошах, а Синдикат внес в список своих активов. Это была чистая бухгалтерия войны, и я согласилась на новые условия, потому что альтернативой была смерть от обморожения в вентиляционной шахте.
Гильдия дала мне еду и крышу над головой, а взамен научила бить без промаха. Я зазубривала человеческую анатомию как таблицу умножения: артерии, нервные узлы, суставы. Учила языки и основвы этикета, для внедрения в любое общество. Я училась быть полезной, потому что бесполезных в Синдикате просто закапывали за казармами. Всё шло своим чередом, пока старейшины не решили использовать меня для интеграции Запретного Зверя. Внедрение Ангра — шестого запретного орудия — не было величественным таинством. Это была грязная, мясницкая хирургия. Магия в её чистом виде, изначальном, имеет тяжёлый, маслянистый запах, похожий на концентрированный озон. Мне резали кожу на затылке наживую, потому что наркоз блокировал проводимость магических каналов. Я не видела высших сфер и не думала о величии. Я просто смотрела на жирную копоть на потолке подвала и кусала губы до крови, чтобы не закричать. Из тридцати детей нашей группы выжила только я. Не потому, что я была избранной, а потому, что мой организм оказался упрямее, чем паразит, пытавшийся растворить мои клетки. Мои волосы — это кремниевые иглы, которые проросли сквозь мой спинной мозг. Мы делим одно тело уже пятнадцать лет. Это прагматичный, жестокий симбиоз: паразит жрёт мои ресурсы, а я за счёт него не умру от первой же пули в переулке. Моё решение предать Синдикат и сдать его координаты Международному Ордену Священных Рыцарей не было актом внезапного благородства. Пожалуйста, забудьте сказки из дешёвых романов — люди не меняют жизнь ради красивых жестов. Я просто устала. Устала смотреть, во что превращаются те, с кем мы делили хлеб. Доступ к силе и паразитам деформировал их до неузнаваемости. Зато, с которым мы вместе выросли в этих серых казармах, после прихода к власти менялся пугающе быстро. Его контракт с теневым паразитом Эдди стоил ему зрения, но хуже было то, что он стремительно терял человеческий разум, превращаясь в безумное, неуправляемое оружие. Я понимала: ещё год или два, и система Синдиката сожрёт и меня, превратив в такую же сочащуюся тенью марионетку. И я сделала ход первой. Я заключила сделку с Орденом, в обмен на новые документы и возможность исчезнуть. Мне не нужно было спасать мир. Мне нужно было, чтобы от меня все отстали. Орден захватил Зато, но покоя я так и не получила. Веном, для которого гильдия была единственной религией, объявил на меня личную охоту. Три года я металась по Южной Европе. Смена паспортов каждые две недели, новые имена, новые маршруты. Я разучилась спать без ножа под рукой и вздрагивала от каждого стука дождя по стеклу. Потом Зато умер — паразит Эдди окончательно уничтожил его личность, оставив лишь ходячий труп. Когда мне пришлось ликвидировать то, что от него осталось, я не почувствовала ни облегчения, ни торжества справедливости. Это была просто тяжёлая, грязная работа, которую нужно было сделать, чтобы закрыть эту угрозу раз и навсегда. И вот теперь я сижу в этом кресле. Мой светло-бежевый мундир безупречен, мои приказы не обсуждаются, а самые высокопоставленные чиновники Иллирии с вежливым трепетом жмут мне руку. Но правда в том, что P.W.A.B. — это тот же Синдикат, только с государственным бюджетом и легальным статусом. Я занимаюсь ровно тем же, чему меня учили в детстве: убираю тех, кто мешает механизму работать. Каждый день я беру со стола серебряный гребень и медленно, прядь за прядью, расчёсываю волосы. Они холодные и тяжёлые, хотя весят гораздо меньше, чем должны. Эта легкость обманчива. На самом деле это просто паразит тянет мою голову к земле. Моя история — история недочеловека. Это не хроника успеха. Это протокол затянувшегося побега, который привёл меня в точку, где бежать больше некуда. И чтобы рассказать её, нужно вернуться в самое начало. В сырые, промёрзшие бараки на краю разорённой России, где среди десятков таких же голодных детей я впервые увидела тех, кто позже попытается меня убить.
У чернил, которыми подписывают приказы о ликвидации, резкий, въедливый запах. Они пахнут железным купоросом и пережжённой олифой. В Пост-военном бюро мы используем именно такие — этот состав не выцветает в архивах десятилетиями. Государство очень любит забывать то, что ему неудобно помнить, но архивы моего Департамента обязаны хранить точность.
Мой пост называется сухо: Директор Первого Департамента P.W.A.B. В моем подчинении три тысячи исполнителей, аналитики, две закрытые лаборатории в пригороде и монополия на исполнение приговоров, о которых никогда не напишут в газетах. Граждане Иллирии уверены, что миром правят короли — Кай Киске или Лео Уайтфэнг. Это удобная вера для тех, кому нужно спокойно спать по ночам. Короли пишут законы, но законы работают только до тех пор, пока те, кто их нарушает, исчезают тише, чем успеют подать дурной пример остальным. Это моя работа.
Для ведомственных документов я — руководитель высшей категории ранга и надёжности. Для редких выживших ветеранов Синдиката — сука, которая сдала организацию и перебила тех, кто её вырастил. И то, и другое — чистая правда.
Когда ты сидишь в кабинете, где толщина стен исключает любые звуки с улицы, ты начинаешь по-другому измерять вещи. Например, свободу. Люди часто путают её со вседозволенностью или властью. Для меня свобода всегда была куда проще — это когда в твоей голове наконец-то становится тихо. Когда там нет чужих голосов, чужих приказов и чужой воли. У меня такой свободы не было никогда.
Я слишком хорошо помню голод. Тот самый, от которого кожа на ладонях сереет и трескается от мороза, а кости в суставах начинают ныть при каждом шаге. После Крестовых походов на просторах бывшей России таких, как я, были тысячи. Мы копошились на руинах, как брошенные щенки. Когда вербовщики Синдиката нашли меня в вентиляционной шахте замерзающего Сектора №4, они не спасали ребёнка. Им нужен был материал. Сухой, выносливый, лишённый привязанностей расходный материал, у которого не осталось никого в этом мире.
Когда я перечитываю современные учебники истории Иллирии, меня умиляет терминология. Там пишут: «Орден был вынужден оптимизировать линию фронта». На языке семилетнего ребенка, находившегося внутри этой оптимизации, это означало вполне конкретные вещи.
Моя родная деревня находилась на заснеженных равнинах бывшей России и по ведомственным картам Ордена была обозначена как Сектор №4. У нас не было оборонных заводов, только узловая железнодорожная станция в тайге, которую Гиры вывели из строя в первые же месяцы Походов, и стремительно замерзающие жилые кварталы. Мы были обузой. Я помню день, когда логика «Полезной площади» вступила в силу для нас. Это была середина осени, когда температура уже упала ниже нуля…
Через трое суток защитный купол над городом окончательно угас, запасы иссякли, и в покрытую инеем деревушку зашли Гиры нижнего порядка — разведывательные особи, которые не тратили энергию на термические удары, а просто методично зачищали подвалы, где люди пытались согреться. Мои родители погибли в первые двадцать минут, когда обрушился наш перекрывающий этаж. Я выжила только потому, что упала в нишу, куда не смогло протиснуться массивное предплечье биомеханической твари.
Я просидела в этой каменной коробке около четырех дней, греясь о трубы, в которых еще оставалась теплая вода, и ведя подсчет звуков снаружи. Аналитический склад ума, который сейчас помогает мне управлять Департаментом P.W.A.B., сформировался именно тогда. Я не плакала — слезы приводили к потере влаги, а питьевой воды у меня не было, только чистый снег, надуваемый через вентиляционную решетку. Я фиксировала закономерности: тяжелая поступь Гиров стихала к полудню, когда они уходили на охлаждение реакторов, и возобновлялась к сумеркам.
Когда вербовщики Синдиката нашли меня, они не спасали ребенка. Они проводили аудит территории. Их поисковые отряды шли по следам Ордена сквозь бураны и собирали то, что рыцари бросили — жизнеспособный человеческий материал. Изголодавшийся, обмороженный, лишенный привязанностей, мотивированный исключительно инстинктом выживания. Старший группы измерил длину моих конечностей, проверил реакцию зрачков на свет и бросил мне галетный сухарь. Я не почувствовала к нему благодарности. Орден вычеркнул меня из списка живых на этих бескрайних снежных пустошах, а Синдикат внес в список своих активов. Это была чистая бухгалтерия войны, и я согласилась на новые условия, потому что альтернативой была смерть от обморожения в вентиляционной шахте.
Гильдия дала мне еду и крышу над головой, а взамен научила бить без промаха. Я зазубривала человеческую анатомию как таблицу умножения: артерии, нервные узлы, суставы. Учила языки и основвы этикета, для внедрения в любое общество. Я училась быть полезной, потому что бесполезных в Синдикате просто закапывали за казармами. Всё шло своим чередом, пока старейшины не решили использовать меня для интеграции Запретного Зверя.
Внедрение Ангра — шестого запретного орудия — не было величественным таинством. Это была грязная, мясницкая хирургия. Магия в её чистом виде, изначальном, имеет тяжёлый, маслянистый запах, похожий на концентрированный озон. Мне резали кожу на затылке наживую, потому что наркоз блокировал проводимость магических каналов. Я не видела высших сфер и не думала о величии. Я просто смотрела на жирную копоть на потолке подвала и кусала губы до крови, чтобы не закричать. Из тридцати детей нашей группы выжила только я. Не потому, что я была избранной, а потому, что мой организм оказался упрямее, чем паразит, пытавшийся растворить мои клетки.
Мои волосы — это кремниевые иглы, которые проросли сквозь мой спинной мозг. Мы делим одно тело уже пятнадцать лет. Это прагматичный, жестокий симбиоз: паразит жрёт мои ресурсы, а я за счёт него не умру от первой же пули в переулке.
Моё решение предать Синдикат и сдать его координаты Международному Ордену Священных Рыцарей не было актом внезапного благородства. Пожалуйста, забудьте сказки из дешёвых романов — люди не меняют жизнь ради красивых жестов. Я просто устала. Устала смотреть, во что превращаются те, с кем мы делили хлеб. Доступ к силе и паразитам деформировал их до неузнаваемости.
Зато, с которым мы вместе выросли в этих серых казармах, после прихода к власти менялся пугающе быстро. Его контракт с теневым паразитом Эдди стоил ему зрения, но хуже было то, что он стремительно терял человеческий разум, превращаясь в безумное, неуправляемое оружие. Я понимала: ещё год или два, и система Синдиката сожрёт и меня, превратив в такую же сочащуюся тенью марионетку. И я сделала ход первой.
Я заключила сделку с Орденом, в обмен на новые документы и возможность исчезнуть. Мне не нужно было спасать мир. Мне нужно было, чтобы от меня все отстали.
Орден захватил Зато, но покоя я так и не получила. Веном, для которого гильдия была единственной религией, объявил на меня личную охоту. Три года я металась по Южной Европе. Смена паспортов каждые две недели, новые имена, новые маршруты. Я разучилась спать без ножа под рукой и вздрагивала от каждого стука дождя по стеклу.
Потом Зато умер — паразит Эдди окончательно уничтожил его личность, оставив лишь ходячий труп. Когда мне пришлось ликвидировать то, что от него осталось, я не почувствовала ни облегчения, ни торжества справедливости. Это была просто тяжёлая, грязная работа, которую нужно было сделать, чтобы закрыть эту угрозу раз и навсегда.
И вот теперь я сижу в этом кресле. Мой светло-бежевый мундир безупречен, мои приказы не обсуждаются, а самые высокопоставленные чиновники Иллирии с вежливым трепетом жмут мне руку. Но правда в том, что P.W.A.B. — это тот же Синдикат, только с государственным бюджетом и легальным статусом. Я занимаюсь ровно тем же, чему меня учили в детстве: убираю тех, кто мешает механизму работать.
Каждый день я беру со стола серебряный гребень и медленно, прядь за прядью, расчёсываю волосы. Они холодные и тяжёлые, хотя весят гораздо меньше, чем должны. Эта легкость обманчива. На самом деле это просто паразит тянет мою голову к земле.
Моя история — история недочеловека. Это не хроника успеха. Это протокол затянувшегося побега, который привёл меня в точку, где бежать больше некуда. И чтобы рассказать её, нужно вернуться в самое начало. В сырые, промёрзшие бараки на краю разорённой России, где среди десятков таких же голодных детей я впервые увидела тех, кто позже попытается меня убить.