Сирота, которая потеряла семью в раннем возрасте, после чего её подобрала гильдия убийц, где она прошла обучение как наёмный убийца. Холодная и спокойная, редко ошибается, делит мир на чёрное и белое. Немногословна. Обладает удивительной скоростью и навыками убийцы, но в то же время остаётся сострадательной и доброй по отношению к людям. Подверглась слиянию с запретной магией, после чего обрела контроль над своими волосами.
спойлер
Предала гильдию и сбежала вместе с ребёнком, которого должна была убить на задании. Долго скрывалась и в итоге решила покончить с прошлым раз и навсегда: убить своего бывшего наставника и лидера гильдии, технически удалось сделать.
I. Вечер уже въелся в город: фонари зажигались будто нехотя, по одному, и даже в коридорах Бюро стало тише — будто само здание наконец-то решило перевести дух.Кир стоял у двери её кабинета, держа в руках папку с отчётами, которые она просила проверить. Дверь была приоткрыта ровно на ладонь — её фирменная мера: «я здесь, но не обязательно входи».Он постучал, коротко, без напора.— Войдите, — голос прозвучал ровно, как всегда, но в нём не было привычной стальной кромки.Кир шагнул внутрь. Миллия сидела за столом, но не над документами — она держала в пальцах край пустой чашки, будто пыталась вспомнить, куда делся чай. На столе лежала стопка бумаг, но взгляд у неё был где-то далеко, за окном, где город уже начинал темнеть.— Отчёты готовы, — он положил папку на край стола, стараясь не нарушить её пространство.Она кивнула, не поднимая глаз, потом снова посмотрела на чашку, будто та могла подсказать ей, что делать дальше. И вдруг, резко, будто вытолкнув слово из себя, сказала:— Я… заварила чай. Слишком много для одного человека. Если ты не торопишься… можешь остаться на чашку.Фраза повисла в воздухе, как что-то хрупкое.Кир не пошевелился. Не потому что не хотел, а потому что понял: если он сейчас скажет хоть слово невпопад, она закроется, и этот момент исчезнет без следа, как не был. Она уже пыталась вернуть себе привычную маску: чуть расправила плечи, подняла подбородок, словно хотела добавить что-то сухое и деловое — «это не приглашение, просто чай остынет» или «в Бюро не принято выбрасывать хорошее». Но не добавила. Просто снова посмотрела на чашку, потом на него, и в этом взгляде мелькнуло что-то почти детское: «Пожалуйста, скажи „да"».Он улыбнулся — не широко, не навязчиво, а так, чтобы она поняла: он видит её неловкость, и она его не пугает.— С удовольствием. Только… если ты правда хочешь.Миллия чуть наклонила голову, будто взвешивая его слова на невидимых весах. Потом впервые за вечер позволила себе выдохнуть.— Хочу, — сказала она тихо, почти шёпотом, будто боялась, что если скажет громче, то магия момента рассыплется.Она встала, поправила воротник, будто собиралась на аудиенцию, а не на чашку чая, и кивнула в сторону двери, ведущей в небольшую комнату за кабинетом — её личное пространство, куда почти никто не заходил.— Там… тише. И чайник ещё тёплый.
II. Они прошли по короткому коридору, и когда она открыла дверь, Кир увидел, что «тише» — это правда. В комнате не было ничего лишнего: полка с книгами, пара фотографий в простых рамках, кресло, в котором, кажется, она иногда засыпала, не дойдя до дома. И на маленьком столике — две чашки, одна из которых явно появилась только что.Она поставила вторую чашку заранее. Ещё до того, как я постучал. Или… нет. Может, после. Может, услышала шаги в коридоре и достала — на случай, если это я. На случай, если посмеет зайти.А если зайдёт кто-то другой — она просто уберёт её, и никто не заметит.— Я не знала… — она запнулась, будто сама удивилась, что произносит это вслух, — не знала, пьёшь ли ты с сахаром. Поэтому… без. Как я. Кир сел на стул, который она чуть подвинула, и кивнул:— Так даже лучше. Люблю, когда вкус не прячется. Она села напротив, и на секунду снова стала той самой Миллией Рэйдж, которую знал как строгого директора весь департамент: собранной, настороженной, готовой в любую секунду решить любой вопрос, и так же быстро исчезнуть. Но потом её пальцы чуть расслабились на чашке, и Кир увидел ту самую девушку, о которой догадывался, но не видел раньше: ту, что не знает, как начать обычное, человеческое общение, потому что её жизнь никогда не давала ей такой практики.— Прости, — пробормотала она, глядя на пар, поднимающийся над чаем, — я не очень умею… вот так. Просто сидеть. Без приказов. Без срочных дел.— Зато ты умеешь заваривать отличный чай, — тихо сказал он.И она улыбнулась — впервые не как командир, не как легенда, а как человек, которому просто приятно, что его старание заметили.
III. Тишина в комнате не была неловкой — она ложилась между ними, как тёплый плед: не давила, а укрывала. Миллия всё ещё держала чашку обеими руками, будто это был якорь, который не давал ей снова стать «главой Бюро» или «легендой Синдиката».— Знаешь, — она вдруг заговорила, не поднимая глаз, будто слова легче шли, если смотреть на пар над чаем, — в детстве я думала, что если всё делать правильно, по порядку, то ничего плохого не случится. Ставишь чашку слева. Проверяешь дверь три раза. Держишь спину ровно. И тогда… никто не сможет тебя задеть.Кир не стал кивать с умным видом, не стал говорить «всё хорошо» — просто чуть наклонил голову, показывая, что слушает, и тихо спросил:— А что оказалось?Миллия чуть пожала плечами, будто пыталась сбросить с них что-то тяжёлое.— Оказалось, что мир не читает инструкции. И что можно десять раз проверить дверь, а беда всё равно придёт с другой стороны. Но привычка осталась. Теперь я проверяю отчёты по три раза. И чашку ставлю слева. Просто… чтобы было хоть что-то, что я могу контролировать.Кир улыбнулся не широко, а так, чтобы она почувствовала: он не смеётся над её привычками, а принимает их как часть её самой.— Значит, если я когда-нибудь поставлю чашку справа, ты меня уволишь?Она на секунду замерла, а потом вдруг рассмеялась — коротко, будто сама испугалась этого звука, но не стала его прятать.— Возможно. Или просто заставлю переписать отчёт. По три раза.И снова тишина, но теперь в ней уже не было напряжения. В ней было что-то другое — будто они вдвоём выстроили маленький островок, где не нужно быть ни командиром, ни легендой, ни даже особенно сильной.Миллия поставила чашку на стол, чуть сдвинув её к центру, не по привычному левому краю. Это было почти незаметно, но Кир понял: это её крошечный жест доверия.Она сдвинула чашку. Не налево, как всегда. В центр. Будто говорит: «Я пробую. Если что — верну обратно. Но сейчас пробую».— Иногда, — сказала она, уже спокойнее, — мне кажется, что если я хоть на минуту перестану быть «Миллией Рэйдж», которую все боятся, то я просто… исчезну. Рассыплюсь, как старая фотография на ветру.— Ты не рассыплешься, — тихо ответил он. — Ты просто станешь другой. Не менее настоящей.Она посмотрела на него — впервые прямо, без этой привычной стальной завесы. В её взгляде было столько усталости и столько надежды одновременно, что у него на секунду перехватило дыхание.— Спасибо, что не пытаешься угодить мне. Я и так слышу подобное каждый день. А сегодня… сегодня мне хотелось просто выпить чаю, а не быть в роли руководителя или важной персоны.
Она посмотрела на полку, будто пытаясь вспомнить, какую именно книгу он имеет в виду, и её взгляд задержался на тонком корешке с потёртой наклейкой библиотечного формата.— Это… городской путеводитель. Старый, довоенный. Мне его принесли вместе с конфискованными вещами из одного дела, и я должна была передать в архив. Но… задержала. На пару дней. Хотела посмотреть, что было здесь, на этой улице, до того, как всё стало тем, чем стало.Она говорила осторожно, будто оправдывалась за то, что позволила себе маленькую, ни к чему не обязывающую слабость.— И что? Нашла что-нибудь интересное?— На углу, в двух кварталах отсюда, была кондитерская. Cvitas, кажется. С витражным окном в виде пчелы. Теперь там бюро регистрации, но если присмотреться, стекло на двери до сих пор жёлтое по краям. Остатки витража. Кир улыбнулся.— Ты хочешь сказать, что каждый день проходишь мимо и ни разу не зашла проверить? Миллия чуть опустила взгляд, и в нём мелькнуло что-то почти озорное — на секунду, как вспышка фонаря за окном.— У главы ПВАБ. нет времени разглядывать пчёл на стёклах. У главы Поствоенного Бюро есть совещания. Отчёты. Три проверки на каждый документ.— А у человека, который заварил слишком много чая на двоих? Она замолчала. Не испуганно, не напряжённо — а так, будто этот вопрос застал её врасплох не своей сложностью, а своей простотой. Будто никто никогда не разделял в её голове «главу Бюро» и просто «человека».— У него… — она чуть помедлила, подбирая слово, — у него, может быть, есть время. Но он не знает, можно ли.— Можно, — сказал Кир просто. И это «можно» повисло между ними, как первый тёплый вечер весной, когда снег ещё не сошёл, но воздух уже пахнет иначе.
V. Миллия поставила чашку. Посмотрела на окно, за которым город уже погасил половину огней, потом снова на него — и в её взгляде не было ни стали, ни напряжения, только тихое, осторожное любопытство.— Ты всегда так разговариваешь? Коротко и… без подвоха?— Только когда знаю, что длинные речи ни к чему.Она чуть наклонила голову, изучая его, как будто видела впервые — не как подчинённого, не как часть Бюро, а как человека, который сидит в её кресле, пьёт её чай и не требует от неё ничего, кроме того, что она уже даёт: своего присутствия.— Это непривычно, — сказала она наконец. — Обычно люди либо боятся, либо хотят что-то получить. А ты… просто сидишь.— Просто сижу, — подтвердил он.И это правда. Я просто сижу. А она впервые за вечер не выглядит так, будто готовится к бою. Может, в этом всё и дело — не в словах, не в жестах, а в том, чтобы просто быть рядом и не ждать ничего взамен.И в этот момент что-то маленькое, но важное сдвинулось. Не лопнуло, не рассыпалось — просто сдвинулось, как чашка, которую она впервые поставила не на левый край стола, а в центр. Миллия посмотрела на пустую чашку, потом на чайник, и вдруг — будто споткнувшись о собственную мысль — сказала:— Хочешь, покажу тебе ту пчелу на стекле? Сейчас. Там, наверное, уже закрыто, но стекло видно с улицы. Если… если ты не против прогулки ночью.Она тут же чуть отодвинулась, будто испугалась собственной смелости, и добавила быстро:— Разумеется, в рамках обычного обхода. Я же глава Бюро, мне положено проверять улицы.— Разумеется, — кивнул Кир, поднимаясь. — Положено.Она придумала повод. Это так… по-детски честно. «Обычный обход». В два часа ночи. Чтобы посмотреть на пчелу на стекле. И она думает, что я поверю. И я верю. Не в обход — в неё.
VI. Они вышли. Не как командир и подчинённый, не как легенда и тайный обожатель — а как двое взрослых людей, которые идут смотреть на жёлтый осколок витража на двери бывшей кондитерской, и для которых этого достаточно, чтобы вечер стал не просто вечером, а чем-то, что захотелось запомнить. Ночной город был тих и почти пуст. Где-то вдалеке мерцали окна редких ещё не спавших людей, но здесь, на этой улице, не было никого — только они двое и тёплый свет фонарей, которые горели через один, будто и они решили, что на сегодня работы достаточно.Миллия шла чуть впереди, и Кир заметил, что её шаги стали медленнее, чем обычно. Не осторожнее — медленнее. Будто она впервые за долгое время никуда не торопилась.— Здесь, — она остановилась у невысокой двери с облупившейся краской. Бюро регистрации было закрыто, но сквозь стекло действительно виднелся тёплый, медовый оттенок — остатки давнего витража, пережившего войну, реорганизацию и смену вывесок. Жёлтые края, как обводка несуществующей пчелы, всё ещё держались.Миллия наклонилась ближе, и фонарь над дверью упал ей на лицо мягким, неровным светом. В этом свете она не выглядела ни легендой, ни главой Бюро. Она выглядела как женщина, которая смотрит на пчелу, нарисованную на стекле много лет назад, и впервые за вечер — не думает ни о чём серьёзном.— Её почти не видно, — сказала она тихо. — Но она здесь. Просто нужно знать, куда смотреть. Кир встал рядом, не слишком близко, но и не далеко. Достаточно, чтобы видеть то же, что видела она: жёлтые осколки, сложенные в форму, которая когда-то была целой пчелой.— Красивая, — сказал он. И Миллия не ответила. Просто кивнула, и на её лице промелькнула та самая осторожная улыбка — не командирская, не легендарная, а просто улыбка человека, которому хорошо. Они стояли так, у закрытой двери бывшей кондитерской, в тёплом свете единственного работающего фонаря, и город вокруг них спал, и не было ни отчётов, ни приказов, ни легенд — только двое людей, жёлтая пчела на стекле и тишина, которая не требовала ничего, кроме того, чтобы в ней быть. Миллия чуть наклонила голову, будто хотела ещё раз поймать отсвет жёлтой пчелы, но потом вздохнула — тихо, с лёгкой улыбкой.
— Спасибо, что пошёл со мной, — сказала она, не поднимая глаз. — Иногда… просто нужно постоять и посмотреть на что-то старое и тихое. Кир кивнул, пряча улыбку в воротник куртки.— Иногда этого и правда достаточно.
Они пошли дальше — не спеша, в такт редким фонарям. Улица вела прямо к её дому: всего пара поворотов, несколько минут спокойной ходьбы. У перекрёстка Миллия остановилась, чуть приподняла руку в полу жесте прощания.
— До завтра, Кир. И… пусть завтра снова будет хоть пять минут тишины.— Пусть, — тихо ответил он. — Спокойной ночи, директор. Она усмехнулась — уже привычной, чуть командирской усмешкой, но в ней не было строгости, только тепло.
— Спокойной, секретарь.
Миллия свернула на свою улицу, растворившись в мягком свете очередного фонаря. Кир постоял ещё немного, слушая, как город дышит в своей ночной тишине, а потом неторопливо пошёл прочь — с ощущением, что этот вечер он точно не забудет.